— Меня зовут Саша. Я из Новосибирска. Хочу вам сказать, что в нашей жизни очень много значит умение выделиться.

— Не понял...

— «Встречают по одежке, а провожают по уму» — очень правильно замечено! Мы за день сталкиваемся с огромным количеством людей: на улице, в институте, на работе. Все эти люди оценивают нас. Так что если человек отлично одет, к тому же не глуп, то он завоюет их симпатии.

— Но ведь «отлично одет» — это еще не значит, что он одет в «фирму».

— Это для вас «не значит». Для людей, которым за тридцать. Молодежь же в большинстве случаев «встречает» по фирменной одежде, а уж провожает по знаниям в нескольких областях.

— Саша, это, может, нескромный вопрос, но где ты берешь деньги на «фирму»?

— Вы знаете, деньги дают родители. Один раз продал кассету. У меня старший брат, я у него еще иногда беру, он работает. Но я прошлым летом работал и отдал деньги, которые у него взял.

— А другие работали?

— Я как-то не интересовался.

Могу поспорить на что угодно: никто из читателей не сможет ответить на вопрос: «Можно ли прожить на аске?»

Написал: «никто» — и вдруг увидел, как будто прямо передо мной стоит, прислонившись к стене, в длинном, до пят, пальто, в широкой, на глаза, шляпе невозмутимый Гарик по кличке Прайс и снисходительно улыбается: «Можно...» И еще увидел, как порхает между прохожими девочка и, услышав мой вопрос, бросает сочувственный взгляд и, ничего не ответив, исчезает в толпе.

Мы взрослые люди. Откуда, скажите, нам знать, какие еще бессмысленные вопросы преподнесет нам это племя, часто для нас столь далекое, столь незнакомое? На что еще заставит ответить?

Напишем слово «аск» так, как и положено его писать — латинскими буквами: «ask». Теперь это слово, даже для человека, познания которого в английском ограничиваются школьным курсом, приобретает смысл. «Ask» — спрашивать, просить, попросить.

Когда однажды поздним вечером в длинном подземном переходе я нос к носу столкнулся с этой компанией, то вначале не мог понять: что же такое вокруг происходит? Или снимается кино? Или социологи решили вдруг что-то исследовать?

— Одну минуту, товарищ! — парень в новеньких, с иголочки джинсах бросился наперерез прохожему.— Вы знаете, что происходит там (он назвал далекую заморскую страну)? Там ежедневно умирают от голода дети! Мы должны помочь им, товарищ!

— Постойте, прошу вас! — девушка преграждает путь нарядной, наверное, возвращающейся из театра немолодой паре.— У вас все хорошо, и у нас тоже, но там же голодные дети! Я вас прошу, помогите!

— Вы читали сегодняшние газеты? — парень в длинном до пят пальто и в широкополой шляпе серьезно, даже с какой-то настоящей болью в глазах спрашивает двух девушек: — Вы знаете, что там происходит? Вы можете оказать маленькую помощь? Кусок хлеба для ребенка или литр крови для раненого. Много денег не надо! Дело не в деньгах! Дело в вас!

Я стоял, ошарашенный этой картиной, лихорадочно вспоминая, что же происходило в том далеком от нас краю, когда и передо мной остановился парень и, глядя прямо в глаза, приветливо улыбаясь, торопливо заговорил о своем нуждающемся друге, его больных роди-телях, о человеческом долге.

Что бы вы, читатель, сделали на моем месте? Ведь не грозят — улыбаются, не требуют — просят, не для себя же в конце концов! Конечно, непривычно вот так, в подземном переходе, ни с того ни с сего, но мало ли что бывает в жизни.

И я уже полез в карман, но тут этот парень (лет семнадцати на вид) сделал вдруг что-то совсем в данной ситуации неожиданное. Он по-детски хихикнул, попытался снова стать серьезным — не получилось — и, уже почти не сдерживая смех — как плохой рассказчик анекдотов, который начинает смеяться раньше слушателей,— начал нести явную несуразицу: извержение вулкана, горящая лава, горы пепла.

И я сказал первое, что пришло в голову:

— Да ты на часы посмотри! Магазины-то уже все закрыты! Парень, отсмеявшись, сказал доверчиво, как своему:

— А швейцар в ресторане? Вы что, не знаете? Это же элементарно! Нет проблем... Час работы — и бутылка.

И тут, признаюсь, я облегченно вздохнул.

Парни — их, как помню, было пятеро или шестеро — стояли теперь все вместе, кучкой, переминались с ноги на ногу, весело, как пятиклассники на переменке, толкали друг друга. Только вдалеке девушка лет семнадцати «работала» (другого слова теперь и не подберешь) с немолодой, немодно одетой женщиной.

Я не уходил. Стоял и смотрел на них. Может, хоть теперь сквозь улыбки, сияющие на лицах, проступил, как на кинопленке, холодный оскал юного циника. Ничего подобного! Улыбки как улыбки, лица как лица, слова как слова.

Спокойно, без всякой алчности, как человек, для которого не важна сумма, пересчитывал Гарик (тот, в длинном пальто до пят) вечерний доход. И когда девушка, наконец-то «отработавшая» свое, бросила ему, еще не доходя, двадцать копеек и тот, подставив ладонь, все-таки не поймал монету, никто не бросился ее поднимать, а даже наоборот — один из парней отфутболил ее в сторону.

Внимательно посмотрев на ребят, я подумал: может, вдруг замечу раскаяние? Ну хотя бы ощущение некоторой внутренней неловкости, что так легко — да еще на чем! — можно одурачить десяток взрослых людей. Нет, не было неловкости. Даже страха, что кто-нибудь из прохожих вернется и строго спросит, от какой такой организации собираются средства, не было в помине. Я, случайный прохожий, стоял рядом с ними уже минут десять — пятнадцать. Они отлично понимали, что я все увидел и понял. Но это ничего не значило! Они не стеснялись ни меня, ни — почти уверен — любого, кто стоял бы на моем месте.

Наконец вся компания (и я вместе с ней) поднялась наверх, на улицу. Здесь дул зябкий ветер, гасли огни в домах. Гарик легонько подтолкнул к двери ресторана при гостинице парня в свитере. Они топтались на месте, переговариваясь о какой-то ерунде: где-то высту-пает популярный ансамбль, кому-то отец привез из-за границы «фирму», что скоро лето и надо «мотануть» на юг, погреться. Девушка спросила, который час, и побежала 8 автомат звонить маме. Кто-то вдруг вспомнил, что, если завтра зачет не сдашь,— останешься без стипендии.

Я не узнал, кто эти ребята — конкретно каждый из них (не очень-то урочное время было для расспросов). Но их, так сказать, общее лицо было знакомо и узнаваемо. Точно такие же компании можно встретить в центре многих наших городов, и уверен, что и вы, читатель, не однажды останавливали удивленный взгляд на стайке экстравагантно, с налетом некоторого «хиппизма», одетых мальчиков и девочек, толкущихся посередине вечерней толпы, но отдаленных в этой толпе не только от взрослых, а и от своих ровесников — школьников, ребят из ПТУ, гуляющих или праздно шатающихся. Даже ученые успели заметить их, и в одной работе я прочитал о «стритовых», «центровых», «хипах», т. е. о них, отличных от привычных ребят из «подворотен», которым хватает общения в старой беседке посреди двора да популярных песенок на лестничной площадке, которым достаточно для утверж-дения своей личности уличных толковищ да увы, двух бутылок «бормотухи», выпитых по очереди из единственного стакана, либо папироски с «травкой».

«Центровые», как я успел заметить, увлекались такой музыкой, как «бит», «рок», придавали большое значение модной одежде, становились легкой добычей фарцовщиков и спекулянтов или сами время от времени входили в круг фарцовщиков и спекулянтов, знали обо всем понемногу и старались не отстать от самого современного, будь то йога или каратэ, но основные их поступки заключались в самом отсутствии поступков. И, увидев такую компанию однажды в скверике, можно прийти туда же через полгода и увидеть те же лица, те же позы, то же ленивое хождение на одном и том же пятачке. Познакомившись с ними и разговаривая, я уже знал, что, «отработав» свое, эти ребята возвращались домой — к благополучным родителям и книжным стеллажам.

Компания в подземном переходе была такой и не такой. За безобидным трепом ребят стоял совершенно реальный поступок — спекуляция на сострадании и отзывчивости людей. Для них стало возможно поступать так, как поступать нельзя. И не по каким-нибудь зафиксированным на бумаге законам нельзя (хотя и законы, наверное, на это найдутся), а по самым элементарным человеческим, по которым не пускаются в пляс при прощании с любимым человеком, не бьют старика или ребенка. Это кощунство над тем, над чем нельзя кощунствовать, шутка, стоящая за пределами шутки.

Через некоторое время мне пришлось заниматься одной историей. Родители не могли справиться с сыном, их последняя надежда — письмо в редакцию: «Я не знаю, что происходит с Сергеем, но происходит что-то страшное. Не доучившись, сын бросает школу. У него появляется какая-то странная компания. Он стал говорить о том, что и учиться, и работать скучно. Надо просто весело жить и т. д. Первый раз убежал из дома зимой, где болтался целую неделю — неизвестно, а когда пришел домой, я его не узнала: какие-то джинсы с цветочком на левом колене, немыслимая куртка, перешитая из солдатской шинели. «Где ты был?» — не отвечает. В школу идти отказался. Мы его хорошенько отругали, а он снова исчез. Теперь его не было целый месяц. Мы заявили в милицию...» — и так далее и так далее. Длинная, невеселая история.

Я встретился с Сергеем. Проговорили мы с ним долго, несколько часов, и когда я его спросил, что же было самым интересным в его жизни «вне дома», Сергей ответил: «Работа на аске».

— Погоди-погоди. Объясни по-русски: как это можно «работать на аске»?

И Сергей, не торопясь, стараясь поточнее подбирать слова, объяснил: надо быть коммуникабельным и ничего не стесняться; настоящий «аскет» (термин Сергея) не должен выглядеть попрошайкой, потому что «сегодня,— улыбнулся он,— вагонный нищий — анахронизм, который действует только на нервы древних старух»; для хорошего «аска» необходим набор разных несчастий, как своих собственных, так и чужих. «Но,— добавил Сергей,— усложнять дело пожарами, наводнениями, землетрясениями, как я теперь убедился, не стоит. Подойди, улыбнись, извинись, скажи, что ты студент, потерял деньги и т. д. Очень действует». Наконец, сказал Сергей, надо «бить на жалость. Только на жалость».

И я еще раз отчетливо вспомнил тот вечер и компанию в подземном переходе. Я не знаю точно, сколько было ребят. В конце концов это не важно. Хватит даже одного Гарика и одного Сергея, чтобы беспокойнее стало жить.

На днях в аэропорту ко мне подошел парень и, раз семь извинившись, сообщил, что у него украли деньги, знакомых нет и так далее. И в такой простой ситуации, когда и решать-то нечего: вынь рубль и дай, не обеднеешь,— я вдруг начал сомневаться. Тот ли передо мной человек, за которого он себя выдает? Не приятель ли Гарика, не родной ли брат Сергея? Не жертва ли я очередной игры? И только одно, что заложено в человеке самой его природой,— почти детская вера 8 то, что на несчастье не обманывают,— помогло мне убедить себя в том, что этот парень действительно попал в неприятную ситуацию. Заставлю ли поверить себя в следующий раз, не знаю. Вот это-то как раз самое обидное. То, что бьют по самому больному — по жалости, по доверию.

http://www.shkolniks.ru/umenie-videlitsya.html